- харррашооо!..- шумно выдохнул грузный мужчина, сидящий справа от меня и отстранил опустошенную могучим глотком кружку.
я оторвал свой взгляд от бумажной тарелки с остатками бургера и нагло уставился на здоровяка, с улыбкой Нерона смакующего смерть своей жажды. среднего роста, очень грузный, он сидел на табурете малой частью своей широченной задницы и, блаженно-рассеянно прикрыв глаза, возил пустой кружкой по стойке, косясь на прилепленный под самым потолком телевизор. самый обычный толстозадый горожанин, самодовольный и неприятный - ничего интересного.
с прежним безразличием я снова погрузился в раскопки недр бургера, наблюдая идиотский оранжевый сыр и совсем не зеленую от освещения зелень. сижу здесь, ковыряюсь в чертовом фастфуде, который и купил-то только для того, чтоб иметь право сидеть и хандрить под этими треклятыми ультрафиолетовыми трубками. какого черта? в голове не было практически ничего ценного, сплошной навозный микс из работы, подруги, общего морального и - что гораздо важнее - финансового зависа. мозг меня непреклонно посылал подальше, повесив табличку N/A, а внешних источников вдохновения как не было видать, так и не видно. в общем - сраный тупик, в котором я срано туплю. почувствовав в глубине себя легкую изжогу нарождающегося раздражения, я почти что кончил. на это были причины - прожив с собой не многим меньше тридцати лет, я хорошо себя изучил - если суметь довести раздражение до нужной точки, вызвать свой взрыв, то в кратере от этого взрыва вполне можно найти какую-нибудь идейку. а мне эта чертова идейка была необходима как глоток альпийского воздуха после недели тусовки в привокзальном сортире. мысленно хлопнув себя по плечу, я стал вырабатывать план действий: копить раздражение, копить раздражение, копить это чертово, мать его, раздражение. прикрыв глаза, я начал внутреннюю ревизию своего хозяйства, поднял весь мусор со дна, который хоть немного смог бы помочь. я сидел и вспоминал утро вторника, когда меня выбесили лобковые волосы в моей бритве. вот ведь дрянная сука! миллиард раз я ей говорил, что терпеть этого не могу, а она нихрена не хочет понимать! потом я вспомнил тот же вторник, только вечер, когда в дверях этого же самого клоповника какое-то непонятное существо вздумало блевать, как раз в тот момент, когда я выходил наружу. потом я вспомнил четверг, утро, когда босс решил меня напрячь списком всех старых пердунов, с которыми работала наша контора за последние пять долбаных лет. ему, видете ли, захотелось убедиться.. но с самым смаком я вспомнил то, как в тот же день он потребовал от меня отчет по предыдущему - очень важному - заданию (что-то вроде самого обычного еженедельного анализа кучи говноедов-конкурентов), который, естественно, ввиду срочности обработки данных по этим ишиасникам и гипертоникам, был послан подальше. естественно, меня прилюдно выжопили за нерасторопность - "господин Иванов! вы никудышный работник!" - я это вспоминал, так же как и вспоминал уродливые ноздри своего начальника, поросшие бурым волосом и его голос - гигантский плюс в мою копилку. понедельник! боже святый, как я мог забыть про понедельник! самый дерьмовый день из всех дерьмовых дней! сначала была больная голова и ощущение, что кто-то во сне меня накормил дерьмом - всё потому, что очень сильно перебрал с этой стервой во время "маленького постельного праздничка", кроме того, саднил хер и всё время хотелось ссать, потом был мудак-водитель, который заблудился в трех улицах и нервничал так, как умеют нервничать только натуры тупые и недалекие - обругивал пенсионеров на светофорах, без причины подрезал и истошно матерился, как матерился бы грязный сантехник, доведись ему рожать; ещё чуть позже выяснилось, что я забыл это долбаное портмоне "в других штанах", спустя ещё пару часов меня обломали за обеденный перерыв, а вечером подруга завела старую телегу про то, что "она вроде бы вчера прозевала с таблетками". но и это ещё не всё - потом позвонила мать и долго причитала по причине холодной погоды и "у тебя же ничего теплого!". ненавижу! и сегодня. пятница. день, в который я застрял в сливной трубе своей житухи, внутри жирного засора из гниющей жратвы, вонючего сала и волос, вместо того, чтобы продолжать свое движение вниз, к канализационному коллектору, куда уходит всё дерьмо навроде меня. хорошо. нет, даже так, как говорил тот урод справа - "харррашооо!". почти готов. почти. ещё чуть-чуть и масса будет критической. кровь загустела от негодования, бродившего в моих жилах, а мозг пульсировал отчаянными матерками. я сидел с вытаращенными глазами и остервенело мял пальцами шарик из оранжевого сыра. что такое? почему в баре, кроме меня, никого нет? заходите, заходите, ублюдки и мудаки всех мастей! вы мне нужны! нужны! почему вас полно, когда о вашем существовании даже думать не хочется, а сейчас вас нет?! отсутствие желаемой серости перед глазами, надо сказать, тоже добавило масла в мой костер. я уставился на дверь. представлял, тех кто может зайти сюда. первый, кто войдет, тот и будет взрывателем, который родит взрыв сраной водородной бомбы! мегатонны моего раздражения падут на город, испепеляя и калеча, разрушая и поджигая. я уже представлял.. нет, видел, как визжат и мечутся мандрилы в своих клетках, наблюдая приближение волны огня к стенам городского зоопарка, я видел бегущих в панике людей, кричащих бессвязно и бегущих друг по другу, давящих самих себя от животного ужаса! секунды громыхали всеми атомами вселенной, воздух был горяч и, казалось, стекал волнами с небес. ну же! где?! мне уже представлялись самые разные уроды, которые могли зайти сюда; то, как я инсценирую небольшой скандал, пролив или уронив какую-нибудь хрень, предчувствовал каждой клеточкой грядущую драку, которая будет выходом, станет моим взрывом.
и я смотрел на дверь. на эту чертову дверь, пульсировавшую синхронно с током моей крови, отдававшимся во мне набатом.
"динннннь!.." пропел колокольчик при дверях. мне же этот звук показался не просто звуком даже, а чем-то вроде звона камертона, задющего отправную тональность. дверь открылась. и вместо гниды. вместо настолько вожделенной гниды, через порог шагнула девушка. стройная, в блестящей от дождя приталенной курточке и изящных сапожках. её глаза окинули внутренности бара и из всех возможных мест она выбрала табурет, на котором сидел давешений толстяк. я почти сошел с ума. смотрел на её лицо, на то как она улыбалась, на то, как она с игривой изящностью подзывала апатичного бармена. слушал её вибрирующий голос, смотрел на её пальцы, обнимающие стакан. на глаза, рассеянно пробегающие по рядам традиционных бутылок на полках. смотрел на её ушки, начавшие слегка розоветь от алкоголя и тепла. я был поглощен ею, я утонул в ней. прекраснее и изящнее я не встречал никого. разговор завязался сам собой, на сколько я помню. говорили о кино, о книгах, о боге. временами я шутил, а она красиво смеялась моим шуткам. её глаза смотрели на меня с интересом, а я всё не мог увидеть её целиком, сразу. мой мозг выхвтывал из тумана происходящего её губы, улыбающиеся ровной полуулыбкой, её глаза, прищуренные от смеха, её тонкие пальчики, теребящие мочку уха, но никак не мог сосредоточиться и увидеть её так, как обычно видят людей. потом мои ноги против моей воли уволокли нас гулять по ночному городу. я даже вспомнил какие-то стихи.
и даже под утро, когда я прятал её изломанное тело под опавшей листвой и прочим осенним мусором в дальнем, нехоженном краю городского парка, мое состояние не изменилось - в моих ушах всё ещё стоял звук дверного колокольчика.
самый чудесный звук в моей жизни.